de68495b     

Кемоклидзе Герберт - Немец



Герберт Кемоклидзе
Немец
Вагон цепляли то к одному составу, то к другому, то совсем отцепляли и
сутками держали в тупиках. Никто не знал, когда поезд пойдет и сколько будет
стоять, паровоз гудел, эшелон трогался, и отец несколько раз бежал вдогонку,
мать вскрикивала и закрывала лицо руками, когда он повисал на железной скобе
закопченного, изрисованного пульмана. Однажды отец чуть было не отстал:
эшелон двинулся без гудка, и свалилась на землю деревянная приставная
лесенка. Отец спрыгнул и побежал назад, потом еле догнал вагон и забросил в
него лесенку, но сам не успел схватиться за скобу. На этот раз их пульман
был последним, и нельзя было запрыгнуть в другой, чтобы перебраться к себе
на стоянке, и мать, выгнувшись из двери, кричала: "Николай! Господи! Как же
теперь, Николай!", и Витька тоже высовывался и кричал: "Папка-а-а!" Поезд
вдруг резко затормозил, залязгал буферами, мать удержалась на ногах, а
Витька грохнулся на пол и, потирая лоб, улыбался, глядя, как забирается в
вагон взмыленный отец. "Повезло, повезло", -- повторял отец, а потом ходил в
голову эшелона смотреть, отчего случилась остановка, и, вернувшись,
рассказывал, что отрезало ноги человеку. Витька представил человека,
лежащего на рельсах с отхваченными выше колен ногами, и ближе придвинулся к
теплившейся посередь вагона колченогой времянке.
Повсюду были следы недавней войны -- калеки, нищие, изувеченные вагоны
под косогорами, разбомбленные, изуродованные вокзалы. Когда цепляли к
эшелонам с демобилизованными, то ехали весело -- в каждом вагоне наяривала
гармошка и топотали сапоги под лихие ядреные частушки про Гитлера. На
стоянках Витька раза два ходил с отцом поглазеть, как плясали возле теплушек
звенящие медалями солдаты, а мать со своей негнущейся ногой оставалась и
нервничала, ожидая, потому что случалось всякое, когда бродила в людях водка
-- бывали и ножевые драки.
Витька замечал, что веселье возле теплушек было не всеобщее, одни
солдаты веселились, а другие смотрели на них, сидя или стоя с
сосредоточенными лицами. Такие были добрее, чем певцы и плясуны, они гладили
Витьку по голове, спрашивали, как его зовут, угощали, а один даже подарил
невиданный фрукт -- мандарин.
Сидел поодаль сумрачный, чистил мандарин финочкой -- тщательно снимал
белые волоконца, а Витька неотрывно смотрел на эту невидаль, и поскольку в
вагоне с ним была только одна книжка -- потрепанная география, --
представлял мандарин маленьким, как шарик на резинке, земным глобусом с
меридианами, и будто солдат очищал эту крохотную землю от палиншего на нее
мусора. Очистив мандарин, солдат увидел Витьку и протянул ему фрукт. "На,
бери, -- сказал он,--а на ножичек не посматривай, брат, не дам -- память".
Витьке не до ножа было, он схватил мандарин, даже спасибо забыл сказать, и
потом долго помнил дольки необыкновенного вкуса, тающие на языке.
В Ригу приехали ранним морозным утром и еще целый день жили в вагоне,
пока отец ходил в город искать своего начальника, прибывшего раньше.
Воротился отец под вечер, сказал, что с квартирой в порядке и, помявшись,
добавил:
-- Только это... немец пока что с нами будет жить. Витька вылупил
глаза, а мать удивленно спросила:
-- Мелешь-то хоть что? Какой там еще немец?
-- Самый обыкновенный немец, -- сердито сказал отец. -- Старый, с
руками и ногами.
-- Не буду я жить с немцем! -- крикнул Витька. -- С фашистом жить --
вот еще!
-- Обожди пищать-то! -- остановила Витьку мать. -- Ты, Николай, толком,
что ль, объяснить не м



Назад